Меню раздела

Юрий Поликарпович Метельский

18.10.1918 – 16.05.2012

Военный летчик

(Двоюродный дедушка Пацалюк Натальи Анатольевны,
руководителя физвоспитания ГУО "Ясли-сад №354 г.Минска)

        Статья из газеты "Беларусь Сегодня" 
Дата публикации: 12.06.2003 

"Целую ручки Клементине Черчилль"

...Торопятся ли они жить? Пожалуй, нет - это привилегия молодости. Спешат ли чувствовать? Думаю, что уже слишком мудры для такой поспешности. Но вот то, что они и спешат, и торопятся поделиться воспоминаниями, рассказать о пережитом, - это точно. Практически каждый день я получаю приглашение выслушать исповедь о былом. Они зовут меня с собой в свою молодость, возвращаться откуда им совсем не хочется... "Военный летчик без ноги приглашает вас на чашку чая. Расскажет много интересного и покажет свои картины", - он представился в третьем лице и замолк в ожидании. Абстрагируясь от себя, наверное, проще получать отказы. Я не смогла вам отказать, Юрий Поликарпович Метельский. О чем вспоминает человек, чья юность пришлась на войну? Все правильно - о войне. Хотя наверняка не о ней, окаянной, мечтал сын кузнеца из деревни Шищицы Слуцкого района, когда поступал в летное училище имени Чкалова. Думал небось о покорении неба, крутых виражах посреди облаков и красивых девушках, которым будет махать с заветной высоты серебристыми крыльями. Летчики-пилоты, авиаторы - кожано-шлемофонные кумиры 30-х годов! Судьба кузнечному отпрыску улыбнулась - он попал в училище. И даже успел успешно закончить его. После чего в числе лучших курсантов получил направление на фронт. Точнее, в Казань, в формируемый там летный полк, где надо было осваивать самолеты ДБ-3Ф. Бомбардировщик, который, как он уверяет, считался лучшим всю войну. - В августе 1942 года первый боевой вылет - под Харьков, - мой одноногий собеседник достает из серванта пенопластовую модельку хваленого бомбардировщика, аккуратно дает в руки мне. - Разбил я там немецкую пушку "марту", которую из-за огромного размера - диаметр ствола почти полметра - только по железной дороге возили. Она стреляла по Харькову, ее 300 человек обслуживали. Но и самому досталось - в левую ногу осколок снаряда попал, стопу отбил. В Рязани в госпитале меня залечили. Стал дальше воевать - уже на По-2. В сентябре 1943 года на Украине бомбили переправу через Днепр возле населенного пункта Колыберда. Побили нам немного хвост. Надо как-то дотянуть до линии фронта, к своим. Ночь. Дотянули. Упали. На пшеничное поле. Вверх колесами. Неподалеку от станции Тигичевка. Экипаж - два человека: летчик и штурман, для удобства менялись местами. В тот раз я штурманом был, а напарник Вася Михеенко летчиком. Надо определяться, где находимся. Жить-то хочется. Решил я пойти на разведку. Километра полтора прошел - вижу деревенька. В мазанках никакой жизни. Дальше - поляна. Луна все хорошо осветила - хатка беленькая показалась, несгоревшая. Я подошел поближе: закрытые ставни. Думаю, если они закрыты, значит, люди живут. Иначе кто б их закрыл?! Решил постучаться. Пистолет ТТ держу наготове на всякий случай, еще и автомат ППШ прихватил с круглым диском. Настойчиво стучу. И вдруг слышу голос: "Да кто там?" Я в ответ: "Русские летчики, летаки, по-украински". А из-за дверей: "Дак кто ж вас знает - летаки вы или бандиты". Я снова стал проситься: "Дайте хоть воды напиться, мы упали на ваше поле". Слышу: открывают. В темноте страшновато в засаду попасть. Переступаю порог, никто не нападает. Вдруг зажигается коптилка, рядом две женщины. Старшая на младшую показывает: "Это моя дочь, учительница, приехала из Лозовой, пока там немцы". Дали мне воды напиться. Я расспросил, далеко ли немцы. Оказалось, дня три, как ушли к Днепру. А неподалеку наша военная часть стоит, доктора имеются. Пошел я туда. В батальоне ни одной лошадки, волов запрягли и поехали мы за Васей. Дозвонились в наш полк. Прилетели оттуда за нами, с самолетика нашего разбитого все, что можно, сняли, а остатки столкнули в овраг. - А как без техники столкнули целый самолет? - удивляюсь я. - Он же легкий был, - усмехается экс-авиатор, - два техника спокойно по аэродрому его таскали. Деревянный, обтянутый перкалем. Никакой брони, слабенький, потому осколки нас и доставали. Пулеметы, правда, стояли. Бомб можно было на 200 кг взять. Я смотрю на 85-летнего ветерана и думаю о природе героизма. Странная она все-таки, эта природа, нет у нее ни общего измерения, ни универсального для всех времен и политиков критерия, ни четко обозначенной цены. Может быть, игра в прятки со смертью во имя великой цели и есть подвиг? Ведь чем еще назовешь полет на фанерном агрегате, обтянутом ситчиком, на прицельные вражеские зенитки? Но и в этом случае самые дотошные из философов вправе задаться вопросом о соизмеримости цены и цели. И недаром, недаром прошедшие фронтовыми дорогами, пролетавшие фронтовыми небесами, проплывшие минными морями, как заклинание, повторяют: мне повезло, я уцелел. Прекрасно понимая, что кто-то другой, оказавшийся рядом, заплатил судьбе совсем другую цену. 1 января 1945 года Метельскому придется особенно остро осознать это. Все на том же По-2 с москвичом Иваном Булиным Юрий вылетел на цель - немецкий танкоремонтный завод, располагавшийся северо-западнее Будапешта. Два предыдущих самолета, отбомбившись, взорвались от прямого попадания в воздухе. Им, идущим третьими, повезло: быстро нашли завод, осветили объект светящейся бомбой - были такие у наших летчиков, сбрасываемые на специальном парашютике и примерно минут семь в 700 свечей освещающие наземную цель. Но и немцы не дремали - поймали их прожекторами и ударили зенитками. Немецкий снаряд легко прошил тонкий пол самолетика. Бывшего на сей раз за штурмана Ивана не задел, а Метельскому сорвал голень от бедра и в левом боку вышел. - В напряжении боя боль сразу не чувствуешь. А потом и болеть стало, и голова кружиться. Я комбинезон ножом распорол - нам специальные ножи выдавали, чтобы зарезать кого, если упадешь не на своей территории, ремешком перетянул выше раны. Слышу - шелестит моя нога, а в колене только на коже держится. Снаряд полностью оторвал ее. И знаете, какие мысли? Голова не оторвана, руки есть, 27-й годик идет, жить хочется, - мой собеседник снова усмехается. - Когда сели неподалеку от венгерского города Сеххолом, я даже сам попытался из самолета вылезти. Все ж ведь заняты на аэродроме. Истекающего кровью, его быстро подхватили под руки, подогнали полуторку, чтобы отвезти в санчасть. Правда, шофер из-за светомаскировки на аэродроме - неподалеку ведь немцы - заплутал, долго не мог добраться до лазарета. А когда наконец довез, то услышал обескровленный авиатор тихий врачебный приговор: "Пульс слабенький, умрет". И сквозь забытье подумал: "Ну как же мне умирать? Я ведь даже жениться не успел. И попеть еще хочу. Я ведь запевала в полку. У меня и вся родня певучая".

Так рассказывает он мне нынче, под косо падающими в окно мастерской, заставленной картинами, лучами солнца. И я ловлю себя на мысли: даже если думы свои, оказавшиеся, к счастью, не предсмертными, он вычитал или наподражал-нафантазировал в последующие долгие дни и ночи, проведенные на больничных койках, он имел на это право. Право подумать о красоте жизни задним числом. А тогда в санчасть вдруг каким-то ветром принесло загадочного венгра, который еще в гражданскую воевал в России. И принес тот истекающему кровью русскому летчику литра с два очень нужной глюкозы. И хоть, честно говоря, возникали у медперсонала опасения: а не отравлена ли часом предлагаемая панацея, решили во имя спасения жизни рискнуть. И правильно сделали: старлею Метельскому не выкарабкаться бы из тесных объятий костлявой без этого венгерского дара. А потом, уже в пехотном госпитале, ему влили настоящую теплую кровь, редкой четвертой группы, которой поделилась дежурившая в тот день старшая медсестра ленинградка Анастасия Цветкова. - Настенька фактически меня спасла. Долго я хранил ее фотографию, писал письма в Ленинград. Но потом, видимо, благоверная моя куда-то выкинула фото, - он снова улыбается, пытаясь выглядеть браво и молодцевато - как на снимках в старом альбоме, который мы листаем. Но трудно, трудно на девятом десятке стряхнуть с плеч прожитые годы-невзгоды. Тем более что еще предстоит самая тяжелая часть рассказа - о шести реампутациях оторванной в бою ноги. После двух-то вроде успешных операций началась у искалеченного пилота газовая гангрена и не хотела назло эскулапам отступать. И решил тогда главный хирург летного госпиталя Борис Николаевич Попков, которому Юра здорово напоминал погибшего на фронте сына, отправить подопечного на свою родину в Пятигорск. И упросился в люльку прилетевшего за бледным старлеем самолета земляк-белорус из Новобелицы. И открылся в дороге у Метельского аппендицит. И вновь потекла уже в Пятигорске ампутированная нога. И асы от хирургии вновь зачищали кость - капитально-надежно, чтоб уже навсегда. Им удалось это. Нога перестала капризничать. Если не считать того, что и сейчас у ветерана болят на ампутированной ноге пальцы. И еще под ногтями, хотя ни тех, ни других больше полувека уже нет. ...Дразнящей за окном весной все-таки надо говорить о хорошем и радостном, решаю я. О любви, красоте, мире, а не о крови. И выворачиваю, осторожно выворачиваю "штурвал" беседы в нужное русло. Тем более что было обещание - про суперинтересный, некровавый житейский эпизод. - 29 апреля 1945 года я лежал, как сейчас помню, в восьмой палате на втором этаже Пятигорского госпиталя. И вдруг к нам заходит - кто, как вы думаете? Госпожа Клементина Черчилль в сопровождении Полины Молотовой и генерал-полковника Орехова из Москвы. Нам сказали: проверяет состояние наших госпиталей. С подарками, разумеется, - пинцетами, хирургическим материалом, костюмами офицерскому составу. Почему в нашу палату зашла? Понравился ей портрет Сталина, что в госпитале стоял. Дело-то как было? Начальник госпиталя очень хотел, чтобы кто-нибудь из местных художников нарисовал портрет Генералиссимуса. Но те испугались: вдруг вышестоящим не понравится, до Берии молва дойдет. И отказались. Стали тогда среди любителей добровольца искать. Ну и до меня дошли. Принесли мне кисти, краски. И пошло дело: полежу, поем, дадут укол обезболивающий - и рисую. В общем, сделал копию размером 60 на 65 с портрета Налбандяна, что в "Огоньке" был напечатан. А картина возьми и приглянись госпоже Черчилль. Так что, кроме костюма, она мне еще и аккордеон подарила. - А как выглядела супруга легендарного британского премьер-министра, помните? - спрашиваю у разрумянившегося от приятных воспоминаний собеседника. - Немножко выше среднего роста, шинель, как у наших милиционеров, - темно-серая, чуть ниже колен. Сама светленькая, нос прямой, глаза с голубизной. Седоватая - сзади волосы в пучок собраны. Руки очень нежные - я ведь их поцеловал. Лайковую перчаточку оттянул и поцеловал. А она меня - в щеку. А ведь это могло быть лучшим воспоминанием его жизни, думаю я, хотя вслух он вряд ли признался бы кому в этом. Ведь затаил, запомнил в душе и облик англичанки, и "вкус" руки. - А Молотова разве не красавицей выглядела? - допытываюсь для полной ясности. - Нет, лицо кругловатое, сама толстенькая, - мой визави иронично качает головой. - Куда ей до госпожи Черчилль! Вот та была красивой женщиной. И чудится, чудится мне в моих аллюзиях-сопереживаниях породисто-узкая английская рука!.. И толкуем мы дальше уже в весенне-мирной, бескровно-беспечальной тональности про нормальные житейские дела. Как поступил отлученный от неба Юрочка в Суриковский институт в Москве, воспользовавшись добрым напутствием Веры Игнатьевны Мухиной на дела творческие, как по совету врачей - куда ж ваять на одной ноге - занялся вместо скульптуры живописью. Как встретил в первопрестольной свою будущую любовь земную Валентину, оценив и очаровательную грацию, и воздушную легкость бравшей уроки танцев у самого балетмейстера Большого театра Чудинова девушки. Знаете, кем была мобилизованная из своего Орехово-Зуево Валечка всю войну? Парадокс бытия, право слово, - зенитчицей Победу добывала: вот только высматривала своим острым взглядом разведчицы в подмосковном небе не русских, а немецких асов. Покинув решивших выпить "наркомовские" сто граммов мужчин - гостила-то я у Метельских аккурат перед Днем Победы, когда приходят на огонек друг к другу ветераны, - пошушукались мы доверительно с Валентиной Васильевной о делах семейных, да мужских нравах, да вечной радости вырастить достойных детей.

Все вроде удалось-сложилось у супругов, перебравшихся по зову души Юрия Поликарповича в 1962 году в Минск. И жизнь, и счастье, и любовь. Жаль только, аккордеон от Клементины Черчилль, итальянский, роскошный, с чудным звуком, у гармониста-пилота-художника не сохранился. Продал после войны, чтобы помочь стареньким родителям купить корову. Такая вот без художественного вымысла правда жизни.

Автор публикации: Людмила СЕЛИЦКАЯ